Однажды мой Андрей в добрый час разболтался и доносил мне о том, что ежедневно происходило в людской, в девичьей, коей он уже был учрежден непременным почетным членом, о том, что говорили о барыне и хозяйке нашей, о соседях и соседках ее и прочее, и заключил, наконец, так: "Этакой земли, ваше благородие, я сроду не видывал".-- "Не мудрено,-- подумал я,-- когда ты только и видел землю, которую в Воронежской губернии и в Павловском уезде пахал да на которой сено косил!" -- "Как приедем в Россию да станем рассказывать,-- продолжал он,-- так и не поверят! А вот цыганка наша, сударь, так чудо девка! Одна изо всех своих и чужих тут же между ними бегает, не видит, не слышит ничего -- только засмеется разве, а сама себе на уме! Тут до нас стоял, сказывают, адъютант, что ли, какой, так поди ты что проказ было! А вечор прыткая такая, стала трунить над дворецким, тот погнался за нею, она в двери да под лестницу и увернись от него, а он сдуру, разогнавшись, да прямо головой о столб и расшиб лоб! А она знай сокочет по-своему!" -- "А как ее зовут?" -- спросил я. -- "Чудно выговорить: Касатка, что ли!"

Ввечеру пришел ко мне за делом чокой, дворецкий, молодой статный мужчина с подбитым лбом. Дело показалось мне забавным, а Касатка завлекала внимание и любопытство мое. Он жаловался на беспокойную жизнь и хлопоты свои, на непослушание людей, шалости девок, за которыми никак не успевал присматривать. "А цыганка ваша, верно, первая?" -- спросил я.-- "Нет, бояр, строгая девка,-- отвечал он,-- дикая, недавно привезли".-- "Отколь?" -- "Из Стандешти, нашей деревни".-- "Из Стандешти?" -- повторил я с изумлением.

Надобно знать, что в княжествах цыгане исключительно составляют сословие рабов, крепостных людей.